Диана Михайлова (diana_mihailova) wrote,
Диана Михайлова
diana_mihailova

Categories:

Первый президент-последний генсек про катастройку и мЫшление


Понять перестройку, отстоять новое мышление

Михаил Горбачёв

Первый президент СССР.

Прошло больше трёх с половиной десятилетий с момента начала перемен в Советском Союзе, получивших название перестройки. Но не затихают споры о том, что она значила, что принесла нашей стране и миру. Я и сам постоянно об этом думаю, ищу ответы на вопросы, которые мне задают учёные, журналисты, авторы писем из России и других стран. Люди хотят понять перестройку, а это значит, что она не стала далёким прошлым. Опыт и уроки перестройки актуальны сегодня, и не только для России.


Перестройка прошла через разные этапы, через поиски, заблуждения, ошибки, достижения. Если бы начинать сначала, то многое я сделал бы иначе. Но я убеждён в исторической правоте перестройки. А это значит, во-первых, что перестройка была необходима, и, во-вторых, что мы шли в правильном направлении.
Инициаторам перестройки предъявляют много обвинений и упреков: в «отсутствии чёткого плана», в «наивности», в «предательстве социализма». А некоторые вообще утверждают, что перестройка была не нужна. Про таких людей я могу сказать одно: у них очень короткая память. Они то ли забыли, то ли не хотят вспоминать, какова была моральная и психологическая ситуация в советском обществе к 1985 году.
Люди требовали перемен. Все – и руководители, и рядовые граждане – кожей чувствовали, что со страной творится что-то неладное. Страна всё глубже погружалась в застой. Фактически прекратился экономический рост. Идеологические догмы держали в тисках интеллектуальную, культурную жизнь. Бюрократическая машина претендовала на тотальный контроль жизни общества, но не могла обеспечить удовлетворение элементарных потребностей людей. Достаточно вспомнить, что творилось тогда в магазинах. Быстро обострялась социальная ситуация, недовольство было всеобщим. Абсолютное большинство считало, что «так дальше жить нельзя». Эти слова родились не в моей голове – они были на устах у всех.
Нам досталось тяжёлое наследство. Мы знали, что требуются масштабные, кардинальные изменения, знали, что такие изменения всегда связаны с риском, но надо было решаться. В руководстве страны, в политбюро на этот счёт царило полное единодушие.
Было бы странно, если бы с самого начала мы имели программу предстоящих реформ, тот самый «чёткий план», отсутствие которого нам ставят в вину критики перестройки. Откуда он взялся бы после двух десятилетий застоя? Нам было ясно, что предстоит трудный поиск пути, и мы не претендовали на то, что у нас есть «расписание поездов», «график реформ». Но это не означает отсутствия ясной цели преобразований, их основного направления.
С самого начала у перестройки был один лейтмотив, красная нить, которая проходила сквозь все её этапы и определяла наши поиски. Перестройка была обращена к людям. Её целью было раскрепостить человека, сделать его хозяином своей судьбы, своей страны.
В основе унаследованной нами системы был тотальный контроль партии. После смерти Сталина созданный им режим отказался от массовых репрессий, но это не меняло его сути. Система не доверяла людям, не верила в способность народа к самостоятельному историческому творчеству. А мы, инициаторы перестройки, знали, что люди, получив свободу, проявят инициативу и энергию созидания.
Были ли мы наивны в своей вере в человека, в творческий потенциал народа? Могу засвидетельствовать: в руководстве страны, в политбюро наивных людей не было. За плечами каждого из нас был большой опыт. У нас были споры, а потом и принципиальные расхождения, но первоначальный замысел – перестройка для человека – поддержали все.
Перестройка была, таким образом, масштабным гуманистическим проектом. Это был разрыв с прошлым, когда на протяжении столетий человек был подчинён самодержавному, а затем тоталитарному государству, и это был прорыв в будущее. В этом актуальность перестройки сегодня, ибо иной стратегический выбор может лишь завести страну в тупик.

Новое мышление

Наряду с внутренними причинами перестройка была обусловлена и внешнеполитическими факторами. Положение дел в мире беспокоило меня и моих соратников не меньше, чем кризисные явления в стране. К середине 1980-х гг. мир стоял перед лицом быстро нараставшей угрозы ядерной войны. Международное сообщество оказалось в тупике, выхода из которого никто не видел. Казалось, конфронтация между Востоком и Западом будет бесконечной. С обеих сторон «железного занавеса» готовились именно к этому.

Никто, конечно, не хотел ядерной войны, но никто и не мог гарантировать, что она не начнётся – пусть даже в результате технического сбоя, ложной тревоги или иной случайности.

Отношения нашей страны со многими странами мира были напряжёнными. Затянувшийся конфликт с Китаем, конфронтация «по всем азимутам» с Соединёнными Штатами, ухудшающиеся в результате развёртывания ракет средней дальности отношения со странами Западной Европы, региональные конфликты на разных континентах, присутствие десятков тысяч наших военнослужащих в Афганистане – всё это создавало крайне неблагоприятную для наших реформ внешнюю среду, а гонка вооружений буквально высасывала соки из нашей экономики.
Милитаризация экономики была обременительной для всех стран, в том числе для США и их союзников. Но для нашей страны она обернулась особенно большими потерями и жертвами. В какие-то годы общие военные расходы достигали 25–30 процентов валового национального продукта, то есть – в сравнении с расходами США и других стран НАТО – в пять-шесть раз больше.
Военно-промышленный комплекс поглощал колоссальные ресурсы, энергию и творческий потенциал самых квалифицированных кадров, на оборону работало до 90 процентов науки. Но сверхвооружённость не делала безопасность страны более надёжной. И люди чувствовали это, в их сознании жила постоянная тревога. Повсюду, где я бывал, они говорили мне: «Михаил Сергеевич, сделайте всё, чтобы только не было войны». Мне стало ясно: продолжение гонки вооружений – не тот путь, который приведёт нас к прочному миру.
И на внешней арене также понимали: так дальше продолжаться не может. Необходимо было – и нам, и нашим партнёрам в международном сообществе – пересмотреть подходы к внешней политике и позиции по конкретным вопросам. И мы пошли на такой пересмотр. Советский Союз сделал первые шаги к изменению основ мировой политики, мы предложили миру новое мышление, и наши шаги, пусть не сразу, нашли отклик в мире.
Новое мышление сложилось не сразу, но оно выросло не на пустом месте. Его источники – в мыслях Альберта Эйнштейна и Бертрана Рассела, в антивоенном движении 1950-х – 1960-х гг., в «политическом покаянии» Джона Кеннеди и Никиты Хрущева, нашедших в себе мужество отступить от края пропасти во время Карибского кризиса, в концепции «общей безопасности», разработанной комиссией Улофа Пальме. Мы впервые выдвинули принципы нового мышления на государственном уровне. Считаю это заслугой перестроечного советского руководства.
Сердцевиной нового мышления стал тезис о приоритете общечеловеческих интересов и ценностей во всё более целостном, взаимозависимом мир. Новое мышление не отрицает национальных, классовых, корпоративных и иных интересов. Но оно выдвигает на первый план интересы сохранения человечества, спасения его от угрозы ядерной войны и экологической катастрофы.
Мы отказались рассматривать мировое развитие с точки зрения борьбы двух противоположных социальных систем. Мы пересмотрели нашу концепцию безопасности и поставили задачу демилитаризации мировой политики. Из этого вытекает принцип разумной оборонной достаточности при более низких уровнях вооружений.
Обобщенно говоря, новое мышление во внешней политике, как и во внутренней политике, означало попытку думать и действовать в соответствии с нормальным человеческим здравым смыслом.

Формула власти

Я напомнил об историческом контексте перестройки и нового мышления, чтобы ещё раз раскрыть и подчеркнуть необходимость и неизбежность перемен во внутренней и внешней политике. С этого исходного пункта начиналась наша конкретная деятельность, путь от первоначальных замыслов к глубоким, в конечном счёте необратимым переменам.
Что важно иметь в виду, когда мы говорим о первом этапе перестройки?
Во-первых, в СССР радикальные преобразования могли быть начаты только сверху, руководством партии. Общество после нескольких десятилетий тотального контроля и подавления любой инициативы не было готово к самоорганизации и не могло выдвинуть лидеров, способных взять на себя ответственность за реформы.
И, во-вторых, на первых порах преобразования могли быть направлены только на совершенствование существующей системы и проводиться в её рамках. Резкий разрыв с существующей «формулой власти», политическим языком и традициями был невозможен. К этому было не готово подавляющее большинство общества, к этому были не готовы и сторонники перемен, в том числе те, кто впоследствии перешел на самые радикальные позиции.
Задача политической реформы сначала не ставилась. Я никогда не скрывал и сейчас не отрицаю, что рассчитывал тогда на партию – КПСС, видел в ней механизм реализации перестройки. Именно она была многие годы у рычагов управления, именно её представители имели большой административный и политический опыт и занимали ключевые позиции во всех структурах власти и общества. И поэтому роль партии, особенно на начальном этапе перестройки, была незаменимой. Один за другим проходили пленумы ЦК, все мои доклады утверждались на политбюро, причём нередко – после бурных дискуссий, которые становились всё более острыми, обнажали накопившиеся противоречия и разногласия.
В этом заключался драматизм перестройки. Миллионы членов партии, многие партийные руководители в центре и на местах были за новую политику. Но в своих поездках по стране в разговорах с людьми я убеждался, что энергия перемен разбивается о стену сопротивления партийной и управленческой номенклатуры. Люди спрашивали: «Где перестройка? Почему не решаются самые элементарные вопросы? Почему не меняется отношение руководителей к человеку, его потребностям и заботам?»
Осенью 1986 г. мы пришли к выводу о необходимости проведения пленума ЦК по вопросу о кадровой политике. Пленум состоялся в январе 1987 года. Резонанс от него был оглушительный – и в партии, и в стране, и в мире. На нём впервые говорили об ответственности КПСС и её Центрального Комитета, политбюро за стратегические просчёты, приведшие страну к социальному и политическому застою. И значительная часть номенклатуры увидела в идеях и решениях пленума угрозу для себя и встала на путь саботажа перестройки.
С 1987 г. начинается тяжёлая борьба в КПСС между реформаторским и антиреформаторским крылом. Это противоборство пронизывало буквально всё. И оно ослабляло партию и как механизм управления, и как легитимный общественно-государственный механизм. Мне и моим единомышленникам стало ясно, что если по-настоящему не вовлечь в процессы обновления самих граждан и если не провести разделения партии и власти, то политика перестройки зайдёт в тупик. Пришло осознание необходимости политической реформы.

Оттенки гласности
Важнейшим рычагом перемен и вовлечения в них народа стала гласность. Не случайно это слово так часто упоминают рядом со словом «перестройка». Я видел в гласности моего главного помощника. И это моё мнение не изменилось, хотя критиков гласности – более чем достаточно. Среди них и неожиданные фигуры, например, Александр Солженицын. Всё погубила горбачёвская гласность, сказал однажды великий писатель. И это тот же человек, который писал: «Честная и полная гласность – вот первое условие здоровья всякого общества». Я спросил его: а где был бы сам Солженицын, если бы не гласность? Без гласности ничего бы не состоялось – никаких перемен, никакой перестройки. Всё застряло бы болоте отжившей идеологии и ведомственной бюрократии.
Старинное русское слово «гласность» вобрало в себя много смыслов. Это и открытость общества, и свобода слова, и подотчётность власти людям. И не случайно его оказалось невозможно перевести на другие языки.
Гласность начиналась, как и всё остальное в перестройке, сверху. И многие поначалу видели в ней лишь очередную форму пропаганды, разъяснения людям политического курса партии. Но я видел задачу совсем в другом. Для советского руководства эпохи перестройки гласность означала – начать говорить правду своему народу о состоянии страны и об окружающем мире. Гласность – это обратная связь с народом, который получил возможность говорить, что думает, в том числе, всё чаще, неприятные начальству вещи.
Гласность – это право людей знать, сведение к разумному минимуму «закрытой информации» и тайны. Ведь как было прежде? Вся статистика находилась под колпаком цензуры. Данные по экономике, социальным вопросам, демографии публиковались исключительно по специальному постановлению ЦК, с большими изъятиями и подчистками. Сведения о преступности, экологические и медицинские показатели хранились за семью печатями. Военный бюджет в его реальных измерениях был тайной. Не только граждане, но и руководство не имело реальной картины многих сторон жизни. С этим было покончено.
Довольно быстро гласность переросла в реальную свободу слова, свободу печати. Люди получили возможность прочитать десятки произведений русских и советских писателей, прежде не публиковавшихся или исковерканных цензурой. Среди них – «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, открывший миллионам граждан правду о преступлениях сталинизма.
Гласность позволила обсуждать любые темы. Без неё люди не заговорили бы во весь голос о правах человека, реальной свободе совести, экономической свободе, рынке. Но верно и то, что у гласности была также оборотная сторона. Свобода – это всегда риск, и свобода слова – не исключение.
Никто не получил от гласности больше, чем наша интеллигенция. Она в полной мере воспользовалась возможностями свободно говорить и писать. Интеллигенция буквально ринулась осваивать новые идеи, развивать их, обосновывать необходимость глубоких перемен. Но правда и то, что в условиях свободы быстро проявилась неготовность многих представителей интеллигенции, особенно «статусных», к разумным и постепенным изменениям, непонимание ими того простого факта, что свобода неотделима от ответственности.

Интеллигенция не смогла заменить партийную номенклатуру в управленческой сфере, ей не хватило для этого знаний и опыта. Её представители сосредоточились на критике и разоблачении нашего прошлого, но не смогли выдвинуть конструктивных идей о том, как идти к будущему.

А по мере нарастания трудностей поведение многих из них становилось всё более разрушительным и безответственным.
Но всё это не отменяет исторического значения гласности, её актуальности сегодня. Перестройка подтвердила, что нормальное развитие общества исключает всеобщую секретность, тайну как метод государственного управления. Оно предполагает открытость, свободу информации, свободу выражения гражданами своих политических, религиозных и иных взглядов и убеждений, свободу критики в полном её объеме.

Не трогать цены!

Критики перестройки делают особый упор на наши неудачи в сфере реформирования экономики и именно в этом видят едва ли не главную причину того, что нам не удалось реализовать свои замыслы. Нельзя сказать, что для таких упреков нет оснований. Но я отвечаю им: как же легко критиковать и как же трудно действовать в боевых условиях жёсткой, буквально железобетонной системы, складывавшейся десятилетиями.
Мы прекрасно понимали, что экономика «реального социализма», как было принято называть нашу систему при Брежневе, деградирует, страна неотвратимо втягивается в кризис. К началу 1980-х гг. экономический рост прекратился, а с ним замер и так довольно низкий жизненный уровень. По показателям реальных доходов населения СССР оказался далеко позади развитых стран Запада. В расстройство приходили финансы. Экономика становилась всё более разбалансированной и дефицитной. Не хватало не только продовольственных и промышленных товаров, но и металла, топлива, всего, что мы производили в огромных количествах.
Мы стремились выяснить причины нарастания кризисных явлений в народном хозяйстве, определить пути оздоровления ситуации. Учёные считали основной причиной отставания то, что мы проглядели новый этап научно-технической революции, в то время как Запад провёл структурную перестройку экономики на новой технологической основе. Но и экономисты, и хозяйственные руководители, признавая необходимость перемен, не выходили за рамки «более полного использования возможностей социализма».
Надо учитывать и то, что люди хотели, чтобы поскорее улучшилась ситуация с жильём, продовольствием, товарами широкого потребления. Нам казалось: вот подправим дела, вытянем на прежних подходах, а там возьмёмся за глубокие реформы. И действительно, в 1985–1986 гг. экономическая ситуация в стране несколько улучшилась. Промышленное производство приросло на 4,4 процента, сельское хозяйство – на 3. За два года в сферы образования и здравоохранения, в повышение зарплат и пенсий было вложено на 40 миллиардов рублей больше, чем было намечено по пятилетнему плану. Но, добавив людям денег, мы одновременно усилили давление на рынок, возник разрыв между товарами и денежной массой. И как раз в этот момент цены на нефть упали до 12 долларов за баррель. Мы потеряли две трети прежней выручки от её экспорта.
Теперь очевидно, что именно тогда необходимо было пойти на решительные меры по урезанию военных и других государственных расходов, снять напряжение на рынке за счёт импорта товаров и тем самым подготовить условия для перехода к радикальной экономической реформе. Как первый шаг к ней – провести реформу цен, которые по многим товарам давно уже не отражали издержек производства.
Меры болезненные, но необходимые. Но против них выступило руководство правительства. Его председатель Николай Рыжков стоял на том, что «нельзя ничего разрушать». Есть план, есть бюджет, и их нельзя трогать. И эта точка зрения нашла поддержку в политбюро.
Вспоминаю острые дискуссии по проблеме ценообразования. Пленум ЦК КПСС в июне 1987 г. поручил правительству разработать предложения по этому вопросу, но там не спешили, да, видимо, и боялись всерьёз взяться за крайне острую проблему. А тем временем слухи о «покушении на стабильные цены» просачивались в общество, порождали растущую тревогу. В конце концов тема эта была осёдлана популистами, стала полем политической борьбы.
«Не трогать цены!» – под таким девизом зарождалась оппозиция. Эту сторону заняли и почти все ведущие учёные-экономисты, в том числе те, кто принимал участие в разработке концепции реформ. Критиков не смущало то обстоятельство, что этим перекрывалась дорога экономическим реформам и что им самим не уйти от такой меры, приди они к власти. Думаю, им втайне сочувствовала и экономическая бюрократия, тормозившая реформы.
Думаю, если бы я тогда занял твёрдую позицию, дело могло повернуться иначе. Надо было обратиться к народу, сказать правду. И люди поняли бы нас. А позволив неоправданно растянуть сроки структурных преобразований, мы упустили самый благоприятный для них в экономическом и политическом отношении момент – 1987–1988 годы. Это был стратегический просчёт. Тогда мы не знали и не могли знать, что история отвела нам мало времени. Радикальные экономические реформы, переход к рыночной экономике требовали целого переворота в сознании и руководителей, и рядовых граждан. Те, кто пришёл после нас, думали, что у них всё получится за два, максимум три года. Отсюда их вера в «шоковую терапию» и отсюда же – её разрушительные последствия. И это тоже надо иметь в виду, оценивая просчёты в экономической политике периода перестройки.

Объединённая Германия и великодушие русского народа
События 1989–1990 гг. были беспрецедентными по напряжению борьбы, по одновременности изменений внутри страны и на внешней арене, необходимости принимать трудные решения в условиях жесточайшего цейтнота. В истории трудно найти аналоги такого резкого, драматического ускорения её хода. В этих условиях возникала опасность поражения перестройки, прихода к власти сил, намеренных и способных ликвидировать её демократические завоевания. Недопущение такого отката назад стало для меня важнейшей задачей, потребовало тактического маневрирования, шагов по удержанию баланса, которые не всегда встречали понимание, в том числе у моих сторонников.
В партии и особенно в её руководстве обозначилась консервативная группа, неформальным лидером которой стал Егор Лигачёв. Это незаурядный человек, честный и искренне переживавший за страну. Он был сторонником перемен, активно поддержал меня на первом их этапе. Но чем дальше, тем больше сказывалась его приверженность «фундаментальным основам» того социализма, которые мы унаследовали и который был несовместим с демократией. Это проявилось в его фактической поддержке статьи Нины Андреевой, опубликованной 13 марта 1988 г. в газете «Советская Россия». Поддержка рядом членов политбюро этого по своей сути сталинистского, антиперестроечного манифеста обнажила дифференциацию в партийном руководстве.
Я считал, что нельзя допустить, чтобы эта дифференциация переросла в раскол. Тогда это удалось. И что особенно важно: удалось сохранить единство в отношении нашей внешней политики в момент, когда происходил крутой перелом в мировой политике, когда одновременно с окончанием холодной войны заявили о своих устремлениях народы стран Центральной и Восточной Европы и произошло объединение Германии.
Очень важно, что к моменту, когда процесс объединения пошёл нарастающими темпами, фактически прекратилась холодная война. В декабре 1989 г. на Мальте мы с президентом США Джорджем Бушем заявили, что наши страны больше не считают друг друга врагами. Тогда же президент Соединённых Штатов заявил, что будет реагировать на события в Центральной Европе осмотрительно и ответственно, что он не будет «прыгать на [берлинскую] стену».
Но прежде всего я опирался на волю и великодушие нашего народа. Русские проявили понимание чаяний немцев, пошли им навстречу. В этом я убедился по реакции граждан нашей страны на моё выступление в Кремле в мае 1990 г., в котором я разъяснял нашу политику в отношении Германии.


Это был бы не Горбачёв
Два удара оказались фатальными для перестройки – организованная реакционными силами, в том числе из моего окружения, попытка государственного переворота в августе 1991 г. и декабрьский сговор руководителей России, Украины и Белоруссии, оборвавший многовековую историю нашего государства.
Три августовских дня были пережиты мною и моей семьёй на пределе человеческих возможностей. Но я сохранял присутствие духа и действовал. Я отверг ультиматум заговорщиков, требовавших объявить чрезвычайное положение, и записал на видеоплёнку заявление о незаконности действий путчистов. Это и твёрдая позиция, занятая президентом России Борисом Ельциным, заявившем об антиконституционном характере ГКЧП, предопределило поражение путча.
Но попытка государственного переворота ослабила позиции президента СССР, сорвала процесс формирования новых союзных отношений между суверенными государствами, подстегнула дезинтеграцию. Республики одна за другой приняли декларации независимости. Тем не менее я считал, что и в этих условиях нельзя сдаваться, продолжал борьбу за заключение союзного договора, понимая, насколько сложнее стала теперь эта задача. Вместе с руководителями республик нам удалось выработать заявление, с которым мы вышли на Съезд народных депутатов. В нём предлагалось всем желающим республикам подготовить и подписать договор о союзе суверенных государств, в котором каждое из них могло бы самостоятельно определять форму своего участия.
Шанс предотвратить дезинтеграцию был. После трудных, порой мучительных обсуждений мы пришли к формуле нового Союза: это будет конфедеративное союзное государство. В середине октября восемь республик подписали Договор об экономическом сообществе, начал действовать межреспубликанский экономический комитет. 14 ноября проект нового Союзного договора был вынесен на обсуждение Госсовета. После многочасового заседания мы вышли к прессе. Тогда Борис Ельцин сказал:
– Трудно сказать, какое число республик войдёт в Союз, но у меня твёрдое убеждение, что Союз будет.
Трудной проблемой было участие Украины. После путча в украинском обществе возобладало стремление к независимости. Но я был убеждён, что постепенно, путём переговоров можно будет найти форму участия и этого государства в новом Союзе. Как минимум – договориться о единых вооружённых силах и координации внешней политики. Уверен, в таком случае можно было бы избежать многого, что произошло потом и принесло людям много горя.
Ельцин не сдержал слова. Он и его окружение принесли Союз в жертву неудержимому стремлению воцариться в Кремле. Лидеры России, Украины и Белоруссии решили судьбу Союза неправовым путём, вопреки воле народа, выраженной на референдуме 17 марта, за спиной президента СССР, руководствуясь прежде всего стремлением «убрать Горбачёва». Это объединило радикалов, сепаратистов и коммунистов – депутатов Верховного Совета России, дружно проголосовавших за одобрение сговора, состоявшегося в Беловежской пуще 8 декабря 1991 года. О последствиях не задумывались. Даже судьба вооружённых сил и ядерного оружия осталась подвешенной в воздухе: объединённые вооружённые силы СНГ быстро распались, а заявление о намерении «сохранять и поддерживать под объединённым командованием общее военно-стратегическое пространство, включая единый контроль над ядерным оружием» оказалось пустым звуком. Скоропалительность и безответственность беловежских договорённостей удивила даже американцев.
А меня больше всего удивило, более того – потрясло – безразличие общественного мнения, не осудившего развал Союза. Люди не понимали, что теряют страну…
Мне до сих пор задают вопрос: вы уверены, что после Беловежского сговора сделали всё возможное, использовали все полномочия президента для сохранения Союза?

Мой ответ: да, я использовал все политические полномочия, все средства, кроме силовых. Пойти на применение силы, чтобы удержать власть – это уже был бы не Горбачёв.

И чем это могло бы кончиться? Расколом всего – армии, милиции, гражданским конфликтом, а возможно и гражданской войной. Этот путь был для меня закрыт.



Tags: Конституция, Россия, СССР, идеология, информвойна, история, переворот, спецоперации, спецслужбы, цирковое училище
Subscribe

promo diana_mihailova march 13, 2018 23:11 660
Buy for 250 tokens
https://vc.videos.livejournal.com/index/player?player=new&record_id=957736 Отметка MAS17 - рейс МН17, отметка RSD316 - Ил-96-300 авиакомпании «Россия » Малазийский Boeing 777 рейса МН17 из Амстердам - Куала-Лумпур должен был столкнуться в небе над Польшей с российским…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 22 comments